Видишь, он весь покоцаный, весь облезлый… вот голову ему оторвали и пришили потом. Рот, глаза… Он был весь убитый. Его дважды спасли, и он теперь всегда со мной.

Это игрушка моего отца. Она когда-то попала в руки его дальних родственников, и они его буквально расчленили. Когда папа увидел это, он забрал у них Мишу, починил его и отдал мне. Кажется, мне было тогда года три.

Миша всегда был самой главной игрушкой. Мне все эти зазубринки и шовчики бесконечно дороги. Я наряжала его, ходила с ним везде, красила ему ногти. Он такой страшненький, но я не помню, чтобы он мне казался каким-то неправильным.

Мой папа художник, мама – медсестра. Когда настали девяностые, папа оказался никому не нужен, а мама получала минимум, который может получать бюджетник. Тогда мы жили в Саранске. Зарплаты хватало только на то, чтобы оплатить квартиру. Денег иногда не было даже на еду, не то что на одежду. Папа поехал искать работу в Москву и через несколько лет перетащил туда и нас. Во время переезда из Саранска Мишу спасли второй раз. Я была в отъезде, и мама приготовила его на выброс. Спасла медведя моя бабуля: она знала, что я все детство его за лапу протаскала, и не разрешила его выбрасывать.

Сейчас я лишний раз его не трогаю – он старенький и разваливается. Я просто знаю, что он со мной.

Это цирковая машинка из моего детства. Мне подарил ее друг семьи, Иегуда Хаимович Кигель. Или Дмитрий Ефимович, как звали его тогда, в советское время. Он родился и вырос на Украине. В молодости был пламенным революционером. Одно время подрабатывал в киевской синагоге на выпечке мацы, крутил там барабан. Прекрасно пел и был мастером спорта по шахматам. В Москве стал начальником литейного цеха ЗИЛа.

Я помню о нем мало. Когда я с ним общался, мне было лет пять. Я помню блестящую лысую голову, большие очки и рычащий голос. Как-то раз, разговаривая со мной, он сказал: «Мы ведь с тобой старинные друзья!», на что я возмутился: «Я не старый!».

А вот машинка осталась, и я ею очень дорожу. Это память о нем и о моем детстве. Я очень люблю ее. От детей убрал: как-то мой сын Яша ей тоже очень заинтересовался и несколько раз чуть не сломал окончательно. Я хочу, чтобы дети радовались моим игрушкам, но не такой вот ценой.

Мой друг недавно починил ее, и она теперь на полном ходу и в рабочем состоянии. Я люблю, чтобы вещи работали. Люблю оберегать прошлое: для меня важна история, важно беречь старинные вещи – и свои, и вообще. Старые вещи – они же теплые, настоящие, с душой.

Я родилась в Армении в 1982 году, в городе, который тогда назывался Ленинакан, сейчас это Гюмри.

В 1988 году в Армении было землетрясение. Наш город был практически разрушен. Исторические постройки – особняки начала XX века из черного туфа – сохранились, а практически все, что было построено в советское время, все эти многоэтажки, – все рухнуло. Мы жили в пятиэтажке прямо в центре, на главной площади. Было утро, мама ушла на работу в музыкальную школу. Мне было шесть лет, брату – полтора года. Мы остались с нашей тетей. Вдруг земля затряслась. В комнатах посыпался хрусталь, попадали шкафы. Пока мы собирались, мама успела перебежать площадь – она работала напротив дома – и влететь в подъезд. Времени сбегать по ступенькам уже не было, и моего брата тетя кидала сверху между лестничными пролетами, а мама ловила внизу.

Детство я помню плохо, но этот день отчетливо остался в памяти. Нам просто повезло. Мы смогли выйти. Но жить в доме, конечно, было уже нельзя. Через три дня мы улетели в Москву. Здесь жил мамин брат, он и приютил нас.

Лошадку эту спустя несколько месяцев все же достали оттуда – уж я не знаю, как – и передали мне в Москву. А здесь в это время дефицит. Нам, конечно, помогли с одеждой – выдали гуманитарную помощь, собранную москвичами. Но игрушек никаких особенно не было. А эта лошадка была. И во все мои переезды – а мы сначала жили у родственников, потом дом построили, потом вот эту квартиру купили – она оставалась со мной. Не могу с ней расстаться. Это все, что осталось у меня от детства.

Это Бураня. Ее подарил мне дед на мое рождение. Я его почти не помню: он умер, когда мне исполнилось полтора года. Дед был летчиком, генерал-полковником авиации, прошел войну. Живого участия в жизни детей и внуков не принимал, подарков особо не дарил. Я стала его последней любимой внучкой. Об этом мне рассказывали всегда немного с придыханием.

Бураня – это не игрушка. Она была моим ребенком. Я часто играла в ролевые игры, но все остальные игрушки были для сюжета, декораций. Когда я начала ходить в детский сад, единственный вариант был довести меня туда – это дождаться, пока я одену Бураню. Вот сейчас, видишь, она в неглиже, и я немного смущаюсь. Она всегда была одета. Для нее хранились мои детские вещи, у нее была шуба, ботинки. Смотри, у нее нос уже довольно давно с одной такой торчащей ниточкой. Но мне в голову не придет починить ее – я же на буду колоть Бураню иголкой! Точно так же я никогда ее не стирала. И спать я с ней не спала – за исключением случаев, когда она заболевала. Потерять ее было невозможно – это как потерять ребенка.

Мне фантастически повезло, что я росла с Бураней и что она до сих пор со мной. Я сейчас разбираю вещи после смерти мамы и мучительно думаю над каждой – выбрасывать или нет. От нас остается много вещей, которые никому, в общем-то, не нужны. Я для себя решила, что в свое время сама выброшу все, что смогу, чтобы не нагружать моих детей подобными раздумьями. Но, боюсь, что Бураню им все же оставлю.

Собака Авва у меня появилась в два года. Мне ее подарила крестная сестры. Авва со мной всю жизнь, много что видела и много что пережила. Не помню, сам ли я ее так назвал. Вроде сам: папа спрашивал, как назовем, а я просто брал ее и гавкал ею.

Мы с ней всегда были вместе. До школы она везде со мной ездила – в больницу, помню, попал, ногу сломал, она со мной лежала. Я всегда с ней разговаривал, рассказывал все свои беды. Приходил из школы и играл с ней. Вообще игрушек у меня было много, но главной всегда была Авва.

Когда мне было лет двенадцать, папа завел настоящую собаку, и у моей Аввы случился конфликт с ней. Я, помню, заболел: лежу на диване, играю в приставку. Приходит собака, видит Авву и начинает лезть к ней. Тогда я посадил Авву на спинку дивана и, скажем так, несколько отвлекся от них обеих. Заигрался. Через некоторое время оборачиваюсь и вижу, что пес поедает мою Авву. Съел ей глаза, представляешь? Я плакал ужасно, папа пришел и чуть не выкинул ее – живую собаку, в смысле. Тогда она маленькая была, а сейчас уже лет шесть прошло. Собака живет с папой, не с нами. Но урок помнит, Авву, когда приходит, никогда не трогает. Глаза Авве обратно пришили, уже другие.

Я не знаю, где такую собаку найти можно было, ни разу не видел ничего похожего. До сих пор с ней сплю в обнимку и не собираюсь расставаться.

Эта история – из письма Татьяны Владимировны дочери Маше, публикую с их разрешения.

Здравствуй, доченька моя родная!

Хочу поделиться с тобой своими детскими печалями. Наконец, я привезла свой роскошный кукольный чайный сервиз с розочками. Вернее, то, что от него осталось: три блюдечка, две чашечки (одна с отбитой ручкой), треснутый молочник и крышечка от чайника или сахарницы. Привезла и вдруг очень ярко вспомнила все детали, связанные с сервизом.

Моя тамбовская детская подружка Лена в куклы особенно не играла, а кукольная посуда у нее была. Правда, сейчас я помню только фарфоровые тарелочки от столового сервиза. Мне они очень нравились, так нравились, что я две тарелочки у нее украла. Правда, потом почти сразу вернула. По-моему, Лена даже не заметила исчезновения посуды.

Для меня было полной неожиданностью, когда вскоре на мое семилетие родители Лены мне подарили новый роскошный чайный фарфоровый кукольный сервиз с красивыми розочками. Такой посуды даже у Лены не было… А тетя Шура подарила мне свою старинную куклу с очень красивой фарфоровой головкой.

И сервиз, и куклу мне отдали, когда я уезжала в Костино. Но я даже не успела внести в дом свои сокровища. Около дома меня встретил мой четырехлетний брат Коля. Он вырвал из рук сначала куклу и разбил ее прекрасную фарфоровую голову, потом выхватил и коробку с сервизом. Разбились о дорожку чайничек, сахарница, две чашечки и блюдце. На молочнике появилась трещина. Горю моему не было границ. Коля действовал как вихрь. А я даже не смогла защитить свои сокровища. С тех пор я остатки сервиза прячу ото всех.

Эта книжка – не совсем книжка. Это подшивка журналов конца XIX – начала XX века. У моей бабули – мы жили все тогда в Санкт-Петербурге – в квартире было очень много книг. Их, наверное, было жалко давать мне, ребенку. И когда я приезжал к ней, чтобы я не орал, не бегал и не трогал ценные вещи, она давала мне читать вот эту книжку. Выбрала, скажем так, дешевый вариант. У них, собственно, для меня игрушек особо не было – было пианино и вот эта книжка. Я всю ее раскрасил, еще не понимая букв. А когда начал понимать буквы, все прочел.

Для меня она была как – ну не знаю, как виртуальная реальность для нынешней молодежи, такая же невероятная. Все вещи, которые есть в книге, я знаю с самого детства и очень хорошо помню. Тут есть прикольные рассказы, вот, например, рассказ «Упрямица» про новую воспитательницу Маруси и Кати, мадемуазель Бланш. Текст уже тяжеловато читать, потому что в нем есть яти. Но больше всего я любил комиксы про Плика и Пляка.

В 90-е годы бабулю обокрали, не взяли только то, что особо не ценилось, в том числе и книжку. Я попросил маму забрать ее и передать мне. Я помню ее с самых ранних лет. У кого-то была лошадка или медведь, а у меня – книжка. Она вся старая, зарисованная, убитая. Но для меня это память о детстве.

До моих десяти лет наша семья жила в Нальчике. В моем детстве мама завела традицию праздновать мой день рождения обязательно день в день. Это был целый ритуал. И когда мне исполнилось шесть лет, моя мама – она тогда лежала на сохранении – сбежала из роддома на праздник. В этот же день у нее начались преждевременные роды.

Сестра Аурика появилась на свет на месяц раньше времени и не очень здоровой. Родные относились к ней очень трепетно, и я тоже, несмотря на свои шесть лет. Я будто отвечала за ее жизнь и одновременно испытывала чувство вины, вроде как из-за меня так все получилось.

И вот, представь, мне исполняется девять лет, сестре – три года. Тетя берет нас в магазин и покупает роскошную дорогую немецкую куклу. На дворе 1973 год. Избытка денег не было, тетя могла купить только одну куклу. И она отдала ее сестре. Назвали куклу Оля. Я помню, она мне казалась такой прекрасной, просто волшебной, и в нее почти никто не играл! Сестре это было неинтересно, она вообще с детства любила собак. А я не могла играть, потому что это была не моя кукла. Так мы и жили – сестра раздевала Олю, отстригала ей волосы, я одевала, шила ей одежку. Затем мы переехали из Нальчика в Москву, а кукла куда-то исчезла.

В 35 лет я начала собирать кукол – видимо, тут сработал закон компенсации, – и сейчас их у меня больше трехсот. А ту первую сестра нашла на антресолях и отдала мне. Теперь она моя, и в той самой одежде, которую я сшила ей сорок пять лет назад.

Мопсик – это имя, не порода. Его подарил мне араб, будущий стоматолог, Абу Шакра Мидаль, который учился вместе с моими родителями в третьем меде. Мне тогда было семь месяцев. Мопсик меня сопровождает всю мою жизнь.

Когда я была маленькая, я придумала, что, когда я сплю, мои игрушки оживают и живут своей жизнью. И если очень аккуратно проснуться, то я наверняка что-то увижу. Поэтому я была уверена, что с Мопсиком – который живой, на самом деле – можно разговаривать, что я мысленно всегда и делала. Я брала его во все поездки, вязала ему одежду. У него было такое оранжевое пальто и берет с кисточкой. У моей подружки тоже была своя собака-игрушка, и это была его компания. У них были свадьбы, путешествия, семейная жизнь и благоустройство дома.

А что касается породы – мне было приятно думать, что это сенбернар. И еще я придумала ему национальность – он англичанин. Помню, как я клеила ему цилиндр, я была уверена, что англичане всегда ходят в цилиндрах.

Мопсик – мое альтер-эго. Когда я уехала из Орла учиться в Москву, он переехал вслед за мной, не сразу, правда, но переехал. Сейчас я вернулась обратно в Орел, и он живет среди хрусталя в бабушкином серванте. Это очень ценная для меня вещь, и, если я когда-нибудь отсюда уеду, я обязательно возьму его с собой.

Я родился в Комсомольске-на-Амуре. Мама была архитектором, папа – конструктором-прочнистом, рассчитывал прочность конструкций. Он делали кабину пилота для СУ-27. Оба они из Астрахани, а познакомились на Дальнем Востоке. Поженились, а через два года развелись. Мы с мамой уехали в Самару, а он в Ульяновск, делал там самый большой самолет в мире, АН-225 «Мрия». Потом приехал к нам в Самару, поселился недалеко от нас. Хотел, чтобы я жил с ним, они поэтому постоянно ругались, он за меня боролся.

Мама уже умерла, а отец жив, все так же приходит к нам и ругается уже на меня. Кто принес лягушку, никто не знает, даже родители. А я ее помню с первого класса. И когда мы переезжали с места на место, она всегда ездила с нами. Жила в ванной и сидела на кране. Видишь, у нее такие длинные ноги, очень удобно. От детства больше ничего не осталось, никаких игрушек. Я вообще очень плохо помню детство.

Потом я женился – в двадцать один, через год родился первый ребенок. Сейчас у нас с женой четверо детей, старшую уже выдали замуж. Все мои дети в свое время наигрались в лягушку в ванной. Не знаю уж, как они к ней относятся. Сейчас очередь младшего, Леонарда, ему уже год.